Жила она в самом могучем дереве, точнее в его лоне, у основания ствола. Там была огромная просторная выжженная в давние времена пустота. И в этой пустоте она сотворила себе чудеснейшее жилище. Древние жители говорили о ней: говорили — это дева, живущая в сгоревшем дереве. А молодые не понимали почему. А потому что дерево это было не просто сгоревшее, сухое, ветхое, а удивительное дерево.

Когда-то давно на этой земле, в огромном дремучем лесу, был страшный пожар. И это дерево после пожара осталось — чёрное, тянущее свои изогнутые руки-ветви в небо, будто в мольбе, единственное, что осталось похожим на дерево. Таким могучим оно было, что гигантский пожар не смог сжечь его в своей пасти. Но оно всё же обуглилось и выгорело. Основание его было таким большим, что размером с дом. Шло время, дули ветра, старые ветви упали. Почти до самого основания исчезло дерево. Лишь небольшой остов и корни оставались годами на этой земле. Корни были так могучи, что остались живыми и напитанными. И вокруг постепенно наросли маленькие деревца, травины, и лес начал возобновляться.

На месте этого могучего дерева, точнее вокруг выгоревшего ствола, из его сильных корней, уходивших глубоко и широко, разрослась целая рощица — не из семян, а из самих корней. Вокруг основания. Они наросли новыми тонкими деревьями-ветвями и со временем совсем оплели его и выросли в большое дерево до самого неба. Каждый год они разбрасывали семена, и нарастало всё новое и новое. Рощица — потом уже целый лес. И вот эта дева жила в этом доме-дереве, которое когда-то познало огромный пожар, а потом само возродило новый лес, в котором она и жила. Можно сказать, дом-феникс.

Кожа её была нежной, тёплой, сияющей, будто солнечный зайчик; волосы — рыжие, курчавые, спутанные, похожие на осенний лес, торчащие, словно ветви после сна. Она любила прикасаться ко мху, разглядывать лишайники, смотреть сквозь дырочки в листьях, гладить лохматые травы, обнимать деревья, спать на ветвях.

Лесные духи — русалки, леший, зверушки и всякие духи лесные, птицы звонкие и мудрые — водили с ней дружбу, пили чай с её вареньем, носили её украшения. Кто-то из них помнит, как она была юной озорной принцессой леса, а теперь стала матёрой хозяйкой, умеющей вовремя согреть, убаюкать, разбудить и накормить. Она стала царицей и хранительницей.
Дочь земли, дождей и рек, позабытая, но добрая королева, знавшая, что корни её рода глубоки, как корни того дерева, и что жизнь продолжится сквозь её творения и кровь.

Весной она просыпалась после долгой зимней тишины, и её платье было в эту пору струящимся, похожим на звонкие ручьи, украшенное трогательными первоцветами и птичками. Настроение её было лёгким, как утренний туман, и всё в ней пело. Она сеяла семена, питала корни, чтобы лес задышал, проснулся, зазеленел. В эти дни она часто плакала — но то были светлые, чистые слёзы, которые превращались в ручьи и поили пробуждающуюся землю. Дева пела звонкие песни, и птицы вторили ей, а из-под её ладоней выходили тонкие украшения для ветвей — первые почки, клейкие листочки — обещание новой жизни.

Летом её платье ткалось из луговых сладко-ароматных трав и солнечных лучей. Она становилась полна яркой, танцующей силы. Лес звенел от её смеха. Она собирала птиц и зверей, устраивала хороводы, праздники под открытым небом — всё дышало любовью и радостью. В начале лета, когда дни становились особенно долгими, она отправлялась в гости в секретное место, где собирались они, сёстры-девы земли. Они съезжались праздновать лето: танцевали до рассвета, дарили подарки, пели, плели друг другу косы и венки. А потом возвращались в свои леса. Всё лето было сладким, сочным, она преисполнена любовью к жизни, красотой мира и щедро несла её наружу. И природа отвечала.

Зимой она укрывалась пуховой шалью из инея и тишины. Наряды были тяжёлыми. Мерцали звёздами и снежинками. А нижние юбки становились алыми. Это было её время ухода вглубь, время, когда кровь её текла медленно, в такт спящей земле, а тело просило покоя и уединения. В самые тёмные дни она вновь уходила встречаться с другими девами из далёких лесов. Теперь они жгли высоченный костёр, в который забрасывали всё, с чем пришло время проститься. Танцевали на заснеженных полянах, огнём согревали надежду на новый виток и загадывали заветное. Сеяли и согревали семена, которые пока было не видно и не время всходить, но они знали: время придёт, когда солнце вновь окрепнет и отогреет земли. И снова дева лесная возвращалась в свой дом-дерево и закрывалась там, как в норе, до весны. К ней приходили лесные соседи, которым нужны были тепло и поддержка; она поила их чаем с вареньем, и вместе они смотрели в большое дупло на тёмное небо, ждали первую звезду, ждали весну. В этом уединении она творила самые сокровенные вещи: ткала, плела сакральные украшения, создавала амулеты из морозных узоров, пропитанные настроением всего прожитого года, — обереги новой жизни, которая должна была проснуться.

Говорят, у каждой девы есть свой лес, и у каждого леса — своя дева. А может быть, это лес души каждой женщины, всех женщин, которые, заглянув внутрь себя, иногда попадают в этот лес. Возможно, на входе он кажется дремучим и страшным. Но если женщина вспомнит и откроет глаза этой девы, станет ею, то лес распахнётся ей. И одарит её этой мудростью, этой глубиной. И подарит ей цветение, плоды, дары, которые хранит этот лес и эта дева. И тогда женщина, вернувшись из этого леса своей души, уже не будет прежней.